РИСУНКИ НА ТАКЫРЕ (Глиняные буквы)
По началу рисунок плыл в мареве, растворялся, исчезал… Рассохшаяся земля не принимала, не «цепляла» контуры, рисунок мгновенно ёжился, становился прозрачным, испарялся! Всё вокруг, как-будто на это настроено: не сложится, не склеится не сыграется! Литературный материал какой – то «коленчатый» не складный, а то и поэтический, но только не «сценичный», не действенный! Декорации: ну висит слегка раскрашенная ткань сшитая из лоскутков: как бы «задник»; как бы «горизонт»; как бы иссохшаяся земля; по нашему, по-узбекски – такыр называется. Только всё - как бы! только вот – образ не возникает! А, у подножия этого самого задника, как бы подземелья, бараки, то есть узкие подмостки покрытые подолом той же ткани, что условно, как бы «земля». Что – то, не то! То ли свет слишком «дневной», то ли раскрашены ткани не так – всё что на сцене напоминает декорации бедного советского ТЮЗа воссозданные для какого-нибудь пионерского пафосного спектакля. И персонажи выползшие из щелей своих подземных укрытий тоже какие–то призрачно бесхарактерные, носители странных, убогих театральных, «из запасников» костюмов. Говорят, представляются, пересказывают текст, - и всё это вместе означает, что спектакль давно начался. И что рисунок не складывается, и люди в этом селе живут не осязаемые, и говорят они на странном русском: «языке в тюбетейке», но и не только! И ментальность у них не суверенно – узбекская, что устремлена в светлое будущее! А какая–то давнишняя, та - что ещё в советской униформе! Потому что, всё это происходит в придуманной неким Сухбатом Афлатуни очередной, можно сказать, антиутопии «местного разлива». На площадке что-то медленно, размеренным ритмом складывается в некий – апокриф, мираж, фантазии, кажется, взращённые страхом, и по законам, крепко усвоенным вследствии тотального контроля и строгой дозировки доступа к животворной воде. Поскольку, сегодня в мире так повелось, что все, кому дома особо не сидится что–то держат под тотальным контролем – либо газовую трубу, либо – электростанцию, либо нефтяную скважину, а то и людей где–то в подвалах, то – все остальные сидят в напряжении, смотрят по телевизору новости – ждут! Когда кучка террористов сойдет, наконец, с экрана и наступят правильные, безмятежные сериальные дни. И здесь, на этом необычном спектакле получается тоже, что зритель напряженно чего-то ждёт и слушает про то, что когда-то, а точнее через четыре года «здесь будет город сад!» А, на «безводии» какие могут быть телеса и краски?! И тем более какие – то действия? Если в селе, о котором идёт речь, даже деревья посходили с ума! и поуничтожали самих себя! Это потом после спектакля коллега Юрий Вильямович Александров всё нам объяснит: что в театре всё происходит «МЕЖДУ», где–то в подтексте, где–то в паузах, где–то в какой-то хорошо придуманной и уместной театральной метафоре. А, пока это самое «между» не очень угадывается или не очень ощущается, или может быть даже не играется вовсе – зрители смотрят и слушают как молодые актёры – студенты шестой студии в сомнамбулическом состоянии произносят занимательный, то бишь замечательный текст. Но и в этом длинном прологе, или, скажем, в такой долгой – в одно действие – литературной экспозиции, во время которой, актёры поочерёдно выползают из подвалов и представляют своих героев, для сердца театрала, видится и слышится трогательный и одно временно иронический посыл, или мессидж, как говорят сегодня, в сторону советских времён, а заодно и в сторону советской театральной практики. И этот содержательный кивок, который изначально, всё–таки, исходит от Сухбата Афлатуни и стилистически угадан, отчасти, только сценографом Василием Юрьевым. Он хранит в себе много живых жанровых красок и театральных манков. В нём, кажется, кроется целое море игры, пока только воображаемой… Зритель слушает текст и, пожалуй, готов согласиться со старым учителем (по очереди: С.Молдаханов, С.Мелиев), когда он, размахивая своей клюкой вещает: «Печально я гляжу на Ваше поколение!». Возможно, грозный напор старого и строгого, чудаковатого учителя помогает, возможно, костыль его чудодейственен, и всё в купе с заклинаниями именем Лермонтова помогает! Словом, постепенно не без помощи «локомотива» спектакля и Хозяина всего селения – председателя! (В.Цзю), опять же погоняемый жёстким и желчным, но всё же «опорным игроком» - старым учителем(С.Молдаханов) «контингент» начинает втягивается в игру с текстом, контуры рисунков на такыре начинают проступать и наливаться красками. Проступают не только краски, но и целые ильхомовские культурные пласты. Уж очень не однозначно звучит на этой площадке уважительно узнаваемо восточное обращение: Учитель! Домла из «Белого, белого, чёрного аиста», чайханщик из «Радения с гранатом», учитель – Мастер: Марк Вайль и пока последний по времени – Новый учитель (Г.Кобылин), что явился в это Селение, как свет, как озарение, дабы проявить, так необходимые селению, и самому театру глиняные буквы. Каждый раз, когда молодые выпускники Школы–студии, играют свой очередной дипломный спектакль, внутренне надеешься, что именно они станут опорой театру. И это, отнюдь не привилегия нынешней студии – скорее родовое свойство каждого следующего курса. Но именно этой шестой студии суждено было, едва ли не вначале своего обучения потерять Мастера (Учителя убили! Учителя убили!..) Никто не знал и не очень знает по сей день, как скажутся последствия этой утраты на жизни театра и на судьбах молодых актёров этого выпуска. Но нельзя сказать, что курс этот не состоялся или распался не завершив учёбы. Они – выстояли! Они благополучно закончили курс. И сдают уже второй, после «Чувств» Ани Хиллинг, свой дипломный спектакль. На этот раз они дебютируют вместе со своим Учителем – Антоном Пахомовым, в качестве режиссёра, и спектакль с необычным, но вместе с тем, очень по ильхомовски звучащим названием: «Глиняные буквы, плывущие яблоки»! Для всей команды участников совсем не простое испытание – здесь точно замешано некое Провидение! Провидение, как глиняные буквы, угадывалось не сразу. Может быть, теперь, когда первые премьерные показы позади, когда отчасти заметны просчёты, и когда есть возможность чуть отстранённо взглянуть на происшедшее, кажется что - крепнут силы, что Новый Учитель в пьесе и Учитель - Антон Пахомов искали одни и те же буквы! И первый в спектакле, а второй, по жизни, вместе со своими питомцами их находят! Пускай себе говорят, что это, мол, не так, но и у меня – давнего летописца театра на это счёт свои соображения: Джунгала! Джунгала! Джунгала – джум… В таких случаях говорят, что медленно запрягают…
Дальше спетакль движется довольно ходко. Цзю, - пожизненно избранный Председатель. Играл в спектакле «Полёты Машраба» разные роли, но тамошний и тогдашний его Хан, видимо, маленькое селение, всё – таки, припрятал для своего внука. Председатель, можно сказать, отточил все дарования деда, умело приспособил их к новым реалиям, но и коварства, злобы, краснобайства прибавилось существенно. Чем меньше по должности начальник, тем лает он звонче. С.Цзю - председатель лает сердито с припевками: «Через четыре года…!». Так он и помнится маленький, бритоголовый с теноровым тявканьем. Он всё время «взбадривает» население, новыми демагогическими коварными уловками и являет миру удивительную живучесть и преемственность того зла, что призвано побеждать! Пока не свершится Чудо! Старый Учитель (С. Молдаханов), в сердце хранящий, священное имя Михаила Юрьевича в противоход председателю громогласно и жёстко «бьёт» по разным частям тела своих учеников – односельчан цитатами от Лермонтова, «отрезвляя» их замороченные головы и вдохновляя их угнетённые души! Славик Цзю и Сейдулла Молдаханов как два магнитных полюса держат в явном и подспудном напряжении, как население этого безымянного селения, так и «братьев своих меньших» - т. е. - молодую поросль театра! У тех свои «зиг – заги», свои тараканы! Кто по школьному старательно, кто по взрослому - с «оттенками», составляют они компанию «святого семейства» сельчан. «Святость» усвоена студентами, как некая чудаковатость и некая «размытость контуров» образа. А, кто, на самом деле, знает, как играть святость? Возможно, отсюда ощущение «аморфности» - персонажей в исполнении студийцев. На самом деле «поэтичность», «святость» должны вырастать из простых и понятных поступков и слов и чётко выстроенных взаимоотношений. Понятны и узнаваемы остро и характерно играющие Зинаида Мелконян и её спутник Тимур Нартаджиев, но последний теряется где – на подступах к образу не доводя свою игру до гротескной, жанровой завершённости и потому менее внятен, сказанное, однако, не означает: «плохо играет». Не очень рельефны в памяти Марьям – Х.Белоусова, Сабир – Шамиль Ибрагимов, мать Золота – Алина Алимова. Новый учитель (Г. Кобылин) – мог бы, быть обозначен, просто световым пятном. Не потому что Кобылин плохо научен профессии, а потому что роль у него – светового пятна! Чудный агроном (Я.Добрынин) Ангельский цинизм – очаровывает. Заметнее других и по масштабу их ролей и по каким то – намёткам характерных черт, и возможных перспектив создания образа: «Три товарища», «Три танкиста – три весёлых друга» и, ещё немало «троиц» вспоминается, соответственно – Денис Бойко, Алексей Писцов и Бафо Хабибов. Но и из троицы самый определённый и самый целостный образ – образ Ивана Никитича (А.Писцов). Водовоз – Х. Белоусова «качнула» из «Чувств», что в постановках, такого рода текстов, более чем уместно. Именно образ Водовоза – «цитированный» из другого знакомого зрителю спектакля почти точно угаданный приём, существенная подсказка к воплощению на сцене этой повести. Литературным цитатам и ироническим ссылкам, вывернутым сатирическим экскурсам в историю, и в знакомые тексты, - коих в «Глиняных буквах» предостаточно, - вполне возможны художественно адекватные театральные игры: ответные цитаты, иронические розыгрыши, да и просто хулиганство, тоже могло оказаться уместным. Золото (Хамдам Раззаков) – молодец! Продолжает успешно свою серию «немых» персонажей Дюрен Казак (см. «Орестею»). Молчит в спектаклях Дюрен К. очень содержательно и с иностранным акцентом. В «Глиняных буквах» такое «красно»речивое молчание очень многозначно. Все актёры студи превращаются иногда в стройный «кордебалет», и каждый, в отдельности способен на достойные сольные партии. Это – очевидно! Джунгала! Джунгала! Джунгала – джум!… Если театр в не лёгкие для него времена берётся ставить не совсем то, что называется «кассовым» спектаклем. Если театр в не простые для себя времена, всё равно хочет говорить только о том, что ему творчески интересно и морально приемлимо. Если театр отважился решать столь сложные задачи силами молодых и «своим» режиссёром – всё что пишется о такого рода работе – пишется с надеждой! Понятно, что «Глиняные буквы, плывущие яблоки» Сухбата Афлатуни: самое – то! И понятно, что к завершению спектакля рисунок на такыре не только проявляется, но вполне складывается в достаточно монументально пафосно – ироническую композицию (см. программку к спектаклю, к слову скажем, автор фотогрфии и дизайна актёр театра Александр Борисов) На том пока и остановимся! Джунгала – джум!
